Психология рекламы" стр.47

В патриархальных, языческих культурах существовали особые культы страха. Древние мистерии предлагали участникам испытать ужас символических событий прошлого. Так почему же люди хотели еще раз пережить то, что безвозвратно ушло? Почему они испытывали подъем (катарсис), став зрителем драмы, в которой гибнет герой и одна сцена жестокости и насилия сменяет другую?

По мнению Ницше, античного грека особо привлекал «чудовищный ужас, который охватывает человека»1.

Затаенная тяга к страху не растворилась в архаических культурах. Она отчетливо прослеживается и в христианстве. Не случайно, по-видимому, понятие грехопадения вызвало к жизни многочисленные варианты исторических описаний и всемирно-исторических перспектив — от «Града Божия» Августина Блаженного (354— 430) до трудов современных теологов.

Христианство стремится разбудить в людях страх перед собственными прегрешениями, делая особый акцент на покаянии. Христианин буквально загипнотизирован ужасами ада, всесилием демонических сил и эсхатологическими перспективами. Райское блаженство обретает смысл только на фоне адских мучений.

Да и у многих современных мыслителей, ученых, писателей отмечается тяга к эсхатологическим темам, мотивам вселенской катастрофы и гибели человечества. Страх испытывают все живые существа. Однако трудно себе представить животное, которое намеренно пробегает мимо хищника, чтобы почувствовать повышенный адреналин. Люди намеренно предаются страху. Но что это за причуда? Какая неприродная потребность рождает столь всепроникающее влечение? Человек способен культивировать в себе страх, переживать такое состояние, когда реальной причины для беспамятства нет. Страх как фантазия, как обыкновенное состояние души — это, строго говоря, что-то неприродное...

Возьмем далее инстинкт самосохранения. У человека он в значительной степени порушен. Многие люди осознанно ищут экстремальных ситуаций, которые угрожают их жизни. Или пушкинское «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю...». Возьмем, для примера, инстинкт агрессивности. Как любое живое существо, человек готов обороняться. Однако разрушительное начало, заложенное в нем, отнюдь не исчерпывается потребностью в защите. Он терзает природу, демонстрирует разрушительные импульсы и тягу к тотальному уничтожению.

Многие европейские философы и психооги писали о колоссальном уровне разрушительных тенденций, обнаруживаемых повсюду в истории, хотя чаще всего они не осознаются таковыми.

В древней архаической истории известны этнографические иллюстрации так называемых ритуальных войн. Речь идет о том, что враждующие племена вставали друг против друга, выкрикивали воинственные лозунги, потрясали оружием. Однако кровопролития не было. Но постепенно этот обычай исчез. В истории люди неоднократно пытались уничтожить целые народы, страны. Они демонстрировали национальный, религиозный фанатизм. Обнаруживали поразительную жестокость. Философы полагали, что этот синдром жестокости в человеке можно изжить, если цивилизация будет развиваться. Однако история постоянно развеивала эти иллюзии.

Фанатическое истребление всех, кто мыслит или чувствует не так, как надлежит. Костры инквизиции... Но вот австрийский писатель С. Цвейг (1881—1942) замечает: «Средневековье вряд ли можно назвать жестоким. Палач, прежде чем отрубить голову у приговоренного, просил у него прощения. Демонстрировал милосердие, угодное Богу, но топор все-таки вздымал». Такое выходило раздвоение мысли и поступка.

Фрейд все еще верил в живительную силу истории. Она, возможно, создаст более человеческие условия жизни. Потеснится и жестокость. Он еще не оценивал разрушительное как тайну. Фрейд склонялся к мысли, что деструктивное — это результат непрожитой жизни. Иначе говоря, те тенденции, которые могли бы реализоваться в реальности, оставшись без воплощения, рождают огромную энергию уничтожения. Человечество, в принципе, может спастись от гибели. Однако, возможно, пройдет тысяча лет, прежде чем человек перерастет свою дочеловеческую историю.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒