Психология рекламы" стр.74

Пуританство по парадоксальной логике подготовило взрыв страстей в XX веке.

В эпоху барокко (конец XVI — середина XVIII в.) вновь возникает интерес к плотским порывам как законным побуждениям человека. Любовь предстает теперь в особом истолковании. С одной стороны, чувственность предполагает погибельную страсть, телесные наваждения. С другой — рождается мир пленительных иллюзий, где любовь оказывается не простой, а изысканной, манерной, прихотливой.

Поразительное сочетание грубой реальности и волшебной фантазии нигде, пожалуй, не продемонстрировало себя так ярко, как в преданиях и историях интимной жизни монархов. Не случайно многие историки, исследуя общественные потрясения, социальные катаклизмы и революционные сдвиги, видят в истории проявление только одного эроса. «Ищите женщину!» — такова известная французская поговорка.

Казалось бы, признательное и трепетное восприятие любви должно было закрепиться в европейской культуре. Но вот грядет эпоха Просвещения — XVIII в. Многие идеалы барокко, равно как и этос протестантизма, пересматриваются. I В частности, провозглашается, что душа

I не имеет пола. Это означает, что на деле I неповторимость чувства отвергается. Делается определенная ставка на нивелировку переживаний. Любовь все чаще трактуется как чистое безумие, недостойное разумного человека.

«Лучше поступает тот, — пишет Ф. Бэкон, — кто при невозможности не допустить любви удерживает ее в подобающем месте и полностью отделяет себя от ее серьезных дел и действий в жизни; ибо если она вмешивается в дела, то взбаламучивает судьбы людей так сильно, что те не могут оставаться верными собственным целям».

Английскому мыслителю казалось, что любовь занимает ничтожно малое место в истории человечества. Зрелый муж, озабоченный государственными делами, или мудрец, постигающий таинства мира, вряд ли впадут в любовное исступление.

Эпоха Просвещения кичливо тешилась разумом. По его меркам она пыталась выстроить все человеческие отношения. Однако мир человеческих страстей оказался принципиально нерегулируемым. Не случайно именно в этом веке сложилось явление, позже названное садизмом по имени известного маркиза де Сада (1740—1814), автора многих произведений, в которых он пытался рассказать о причудливых проявлениях страсти... В один прекрасный день известный в Париже маркиз Луи Аль-донс Денациан де Сад отправился в Марсель. Здесь его уже ждал лакей, предусмотрительно снявший для него апартаменты. Тривиальная любовная история? Ничего подобного. Молодому маркизу нужна была не просто партнерша. В комнате его ждали четыре обнаженные девицы, вид и прихотливость поз которых рождали откровенно содомные страсти. Парижане и раньше знали про обширные гаремы восточных шахов. Но там царили все-таки совсем иные порядки. Владыка искал наслаждения в объятиях одной прельстительницы, которую выбирал на каждую ночь.

Возможно ли утолять сладострастие в обществе четырех соблазнительниц? Оказывается, это не так просто. Страсть иногда угасает, несмотря на все старания, не захватывает маркиза. Как же взбодрить себя? Нежными ласками, лирическим шепотом? Нет... Есть другие, пока еще мало опробованные средства. И маркиз берется за ременную плеть, на которой укреплены рыболовные крючки, и начинает хлестать свою подругу. Вид ее мучений вызывает у него не сострадание, а острое, жестокое желание. Наслаждение буквально захлестывает маркиза...

А что же его подруги, ставшие жертвой неистовства? Они, еще не ведая толком, что испытанное ими извращенное чувство войди в историю европейской сексуальности, торопятся в полицию. Сержант записывает их сбивчивые рассказы о плетке, о наглых домоганиях маркиза, не дозволенных даже в борделе, о порошке из шпанских мушек, который стимулирует похоть, и намеревается арестовать де Сада.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒